Обычно она появлялась в помещении для тренировок, когда ее меньше всего ждали, но все же ни разу не имела повода обвинить Тома Спринга и его тренера в недостатке рвения. Том, надев перчатки, подолгу колотил мешок, совершал тридцатимильные прогулки, пробегал милю за почтовой каретой, запряженной хорошей лошадью, и без конца прыгал через скакалку. Много пота пришлось ему пролить, пока не наступил день, когда его тренер с гордостью сказал, что он "согнал последнюю унцию жира и может драться не на жизнь, а на смерть".

Лишь единственный раз дама пришла не одна, а в сопровождении какого-то высокого, хорошо сложенного молодого человека с аристократическими манерами. Его можно было бы назвать очень красивым, если бы не изуродованный в результате какого-то несчастного случая нос. Скрестив руки на груди, он задумчиво смотрел на великолепный торс полуобнаженного боксера, работавшего с гантелями.

- Ну как, по-твоему, подойдет? - спросила дама.

Молодой щеголь пожал плечами.

- Не нравится мне вся эта затея. Не могу кривить душой и уверить, что нравится.

- Ну как же так, Джордж! Я только этим и живу сейчас.

- Знаешь, это как-то не по-английски. Что-то от средневековой Италии, от Лукреции Борджиа. Женщины одинаково неистовы в любви и в ненависти во все века, но твой способ выражения этих чувств явно устарел для Лондона девятнадцатого столетия.

- Но разве не следует его проучить?

- Да, да! Но, думаю, можно найти другой способ.

- Ты уже испробовал другой способ, а чего добился?

Молодой человек мрачно усмехнулся, отвернул манжету сорочки и взглянул на глубокий рубец на запястье.

- Немногого, что и говорить, - признался он.

- Ты попытался и потерпел неудачу.

- Это верно.

- Так что же остается? Суд?

- Нет, нет, только не это!

- Значит, теперь моя очередь попытаться, и я никому не позволю мне мешать.